От Томска до крупнейших музеев Америки — расстояние не только в тысячи километров, но и в годы учебы, исследований и поиска своего дела. За плечами продюсера публичных программ Юноны Драничниковой — работа в Институте искусств Чикаго, сотрудничество с Мемориальным музеем Холокоста в Вашингтоне и собственный Art Club Chicago — проект русскоязычных арт-экскурсий по музеям Чикаго. Мы поговорили о том, почему искусство начинается не с правильных ответов, как музей может говорить о самых тяжелых страницах истории и почему нужно обсуждать картины в диалоге.
Из филологии — в музеи
Юнона, ваш путь кажется довольно необычным. Как получилось, что девушка из Томска оказалась в крупнейших музеях США?
Я родилась в Сибири, потом училась в Санкт-Петербурге на филологическом факультете и занималась литературой, написанной в советских трудовых лагерях. Позже поступила в совместную магистратуру Высшей школы экономики и Варшавского университета. Именно там начала изучать так называемые музеи травмы — музеи, которые рассказывают о войнах, Холокосте, геноциде, массовом голоде и других тяжелых страницах истории.
Во время учебы меня пригласили на стажировку в Мемориальный музей Холокоста в Вашингтоне. Именно тогда я впервые увидела, как устроены американские музеи. Меня поразило, насколько это продуманная система. После стажировки я решила продолжить образование уже в США и закончила программу по лидерству в сфере искусства со специализацией в музейном образовании.
Получается, свою профессию вы по-настоящему нашли уже в Америке?
Да. Когда я только начинала учиться в России, музейная сфера была устроена совсем иначе. Люди обычно приходили работать в музеи после исторического или филологического факультета, а отдельной профессии музейного педагога практически не существовало. Когда же я приехала в Америку, оказалось, что здесь это полноценная специальность. Есть музейное образование, интерпретация, работа с посетителями, публичные программы, отдельные отделы, которые занимаются именно этим. И вдруг стало понятно, что все мои интересы — литература, тексты, искусство, образование — складываются в одну профессию.
Если объяснить совсем просто, чем занимается музейный педагог?
Наверное, проще всего сказать так: моя задача — помочь человеку встретиться с искусством. Музейное образование — это далеко не только экскурсии. Это разработка публичных программ, написание текстов для экспозиций, материалов для школ, создание музейных этикеток. По сути, мы думаем о том, как музей разговаривает со своим посетителем. Мне всегда хотелось работать именно с людьми. Не просто рассказывать о произведениях искусства, а помогать человеку самому увидеть в них что-то важное.
Вы работали и в художественных музеях, и в исторических. Насколько это разные миры?
На самом деле гораздо ближе друг к другу, чем кажется. Например, в Институте искусств Чикаго я много работала с витражом Марка Шагала «Окна Америки». Формально это произведение искусства. Но понять его невозможно без исторического контекста. Шагал был еврейским художником. Когда к власти в Европе пришли нацисты, он оказался в смертельной опасности. Международный комитет помог ему эвакуироваться в США, и именно здесь он смог продолжить работать. Позже Шагал не раз говорил, что всегда был благодарен Америке за возможность жить свободно. Получается, что, рассказывая об одном произведении искусства, ты неизбежно говоришь и о войне, и об эмиграции, и о человеческой судьбе. Искусство очень редко существует отдельно от истории.
«Моя задача — не рассказать все, а начать разговор»
Ваши экскурсии сильно отличаются от привычных. Что такое арт-медиация?
Это формат, построенный на диалоге. Мне совсем неинтересно просто читать лекцию два часа подряд. Гораздо важнее услышать, что видят сами люди. Я задаю открытые вопросы — не для того, чтобы проверить знания. Это не экзамен. Мне действительно интересно, какие чувства вызывает работа, какие детали человек замечает, какие ассоциации у него возникают. И очень часто именно посетители обращают мое внимание на вещи, которых я сама раньше не видела.
Помню одну экскурсию с детьми. Мы рассматривали абстрактную работу, посвященную космосу. Я спросила, что они видят. Один мальчик неожиданно сказал: «А я вижу здесь глаз». Я удивилась и попросила объяснить. Он показал, что голубая часть похожа на радужку, красная — на сосуды, а вся картина напоминает огромный человеческий глаз. Мне никогда раньше не приходила в голову такая интерпретация. И именно в такие моменты понимаешь, что задача музейного педагога — не сказать ребенку: «Нет, ты неправильно понял». Наоборот, хочется ответить: «Как интересно! Спасибо, что поделился». Потому что именно так рождается настоящий разговор с искусством.
Работа с тяжелой памятью
Вы несколько лет сотрудничали с Мемориальным музеем Холокоста в Вашингтоне. Наверное, это одна из самых эмоционально тяжелых тем, с которыми может работать музей. Можно ли к этому привыкнуть?
Наверное, слово «привыкнуть» здесь не совсем подходит. Скорее, со временем расширяется то, что психологи называют окном толерантности. Это не значит, что истории перестают тебя трогать. Просто ты учишься продолжать работать, не позволяя эмоциям полностью выбить тебя из колеи. Последние несколько лет я участвовала в большом проекте музея, связанном с цифровой доступностью образовательных материалов. Одной из моих задач было прослушать около трех с половиной тысяч часов видеоинтервью с людьми, пережившими Холокост. Три с половиной тысячи часов человеческих историй — это очень много. Сначала было невероятно тяжело. Тем более, что многие рассказы перекликались с тем, что происходит в мире сегодня. Когда читаешь новости, а потом слышишь воспоминания людей о похожих событиях прошлого, невольно пропускаешь все через себя. Но постепенно понимаешь, что твоя задача — сохранить эти свидетельства и сделать так, чтобы их услышали другие. Ради этого и продолжаешь работать.
После такого опыта меняется отношение к истории?
Думаю, меняется отношение к людям. Когда слушаешь тысячи личных историй, понимаешь, что за любым историческим событием всегда стоят конкретные человеческие судьбы. Не цифры в учебнике, а чьи-то семьи, детство, выбор, страхи. Наверное, поэтому мне так важно рассказывать историю через человека. Это помогает почувствовать прошлое гораздо сильнее, чем просто набор дат и фактов.
Искусство начинается с разговора
После работы в крупнейших музеях вы создали собственный Art Club Chicago. Почему?
Идея появилась еще тогда, когда я работала в Институте искусств Чикаго. Я видела, что существует большой запрос на арт-экскурсии на русском языке. Люди спрашивали, можно ли прийти всей семьей, приводили детей, интересовались современным искусством. Но внутри музея реализовать такой проект было непросто. Со временем я подумала: почему бы не попробовать сделать это самостоятельно? Честно говоря, сначала не была уверена, что это кому-то действительно нужно. Но оказалось, что отклик очень большой. Даже если человек живет в Америке двадцать или тридцать лет, обсуждать искусство, эмоции, какие-то личные переживания ему иногда легче на родном языке. И это совершенно нормально.
Русскоязычная публика отличается от американской?
Мне кажется, да. Русскоязычные посетители обычно приходят очень подготовленными. Они много читали, много видели, часто хорошо знают историю искусства. Наверное, это связано с тем, что походы в музеи, театры, на выставки были важной частью культурного воспитания. Это очень приятно. Но одновременно заставляет готовиться еще серьезнее. Хочется не повторять общеизвестные вещи, а найти такой взгляд на выставку, который будет интересен даже тем, кто давно интересуется искусством.
Нужно ли заранее готовиться к походу в музей?
Это зависит от человека. Кто-то заранее читает все статьи о выставке. Кто-то предпочитает прийти совершенно неподготовленным. Но мне кажется, гораздо важнее научиться смотреть. Когда мы обсуждаем картину, мы говорим не только о сюжете. Мы обращаем внимание на цвет, композицию, материалы, технику, задаем себе вопрос: почему художник сделал именно такой выбор? Постепенно человек начинает задавать эти вопросы самостоятельно. И тогда каждая следующая выставка превращается уже не просто в прогулку по музею, а в настоящее исследование.
Любимый музей — тот, который заставляет удивляться
Есть ли в Чикаго музеи, которые вы особенно любите? И что бы вы посоветовали тем, кто уже много раз был в Институте искусств?
Мне кажется, одна из задач моего клуба как раз в том, чтобы показать людям, насколько музейная жизнь Чикаго богаче, чем кажется на первый взгляд. Конечно, все знают Институт искусств, многие бывают в Музее современного искусства. Но в городе есть десятки небольших музеев и галерей, которые показывают искусство мирового уровня, хотя о них знают гораздо меньше.
Например, мне очень нравится Renaissance Society при Чикагском университете. Это совершенно удивительное место. Вход бесплатный, а выставки они делают невероятно сильные. Они регулярно привозят художников, чьи работы больше практически нигде не увидишь. Еще одно мое любимое место — Wrightwood 659. Там проходят выставки крупнейших современных художников мира. Это совсем другой музейный опыт — более камерный, очень тщательно продуманный.
Еще я всегда советую Chicago Artists Coalition. Если хочется понять, чем сегодня живет художественная жизнь Чикаго, лучше места не найти. Там проходят выставки местных художников, встречи с авторами, мастер-классы. Недавно я была там на встрече с художницей-иммигранткой, которая вышивает… иммиграционные документы.
Иммиграционные документы?
Да. Она печатает официальные формы на ткани и вместо того, чтобы заполнять их ручкой, вышивает каждую букву нитками. Идея очень сильная. Она говорит о том, что за каждым документом стоят годы жизни, огромный труд, ожидание, переживания. Со стороны кажется — всего лишь лист бумаги. А для человека это может быть целая история. Наверное, именно за такие неожиданные способы разговора с человеком я и люблю современное искусство.
После стольких лет работы вы еще способны удивляться музеям? Или уже автоматически начинаете смотреть на них профессиональным взглядом?
Наверное, и так, и так. Конечно, я обращаю внимание не только на сами произведения искусства. Мне очень интересно, как сделана выставка. Как организовано пространство. Хорошо ли работает свет. Понятно ли посетителю, куда идти дальше. Как написаны музейные тексты. Когда все это сделано действительно хорошо, я получаю огромное профессиональное удовольствие. Но при этом я совершенно искренне продолжаю восхищаться музеями как обычный посетитель. Особенно небольшими. В Америке удивительная музейная культура. Иногда приезжаешь в совсем маленький город, заходишь в местный музей — и понимаешь, что он сделан просто великолепно.
Искусственный интеллект не заменит живой разговор
Сейчас многие говорят об искусственном интеллекте. Может ли он когда-нибудь заменить музейного экскурсовода?
Мне кажется, нет. По крайней мере не в том формате, в котором работаю я. Каждая экскурсия проходит совершенно по-разному. Все зависит от людей, которые пришли. От их вопросов, настроения, интересов. Конечно, у меня есть материал, который я хочу рассказать. Но если группа начинает активно обсуждать какую-то тему, я могу полностью изменить ход экскурсии, задержаться возле одной картины дольше или, наоборот, перейти к другой работе. Получается настоящий разговор, который невозможно заранее запрограммировать. Именно это мне больше всего нравится в моей профессии.
А как вы относитесь к искусству, созданному с помощью искусственного интеллекта?
Пока скорее с интересом, чем с восторгом. Честно говоря, я еще не видела работ, которые производили бы на меня такое же впечатление, как произведения, созданные человеком. Но эта область развивается невероятно быстро. Возможно, если вы зададите мне этот вопрос через год, я отвечу уже совсем иначе.
Пока же для музейного сообщества гораздо важнее другая проблема — авторство. Искусственный интеллект обучается на работах художников. Возникает вопрос: если новая работа использует элементы того, на чем обучалась система, кому она принадлежит? Где заканчивается вдохновение и начинается заимствование? Это большая профессиональная дискуссия, и окончательного ответа на нее пока нет.
«Мне хочется, чтобы люди открывали для себя новые музеи»
Какие планы у Art Club Chicago?
Продолжать расти. Меня очень радует, что проект получил такой теплый отклик. Благодаря ему я познакомилась с огромным количеством людей, которые так же любят музеи, как и я. Хочется продолжать открывать новые площадки, делать программы не только в Институте искусств, но и в менее известных музеях и галереях. Мне нравится показывать людям самые интересные выставки, которые проходят в городе именно сейчас. У большинства работа, семья, заботы, и далеко не всегда есть время следить за музейной афишей. Если благодаря нашим встречам человек откроет для себя новую выставку или новый музей, значит, все было не зря.
И еще мне очень хочется, чтобы люди перестали бояться современного искусства. Многие уверены, что его обязательно нужно понимать «правильно». На самом деле это совсем не так. Искусство начинается не тогда, когда человек знает все даты, стили и фамилии художников. Оно начинается в тот момент, когда картина заставляет остановиться, почувствовать что-то свое, задать вопрос или просто захотеть поговорить.
Наверное, именно ради этого я и занимаюсь музейным образованием. Потому что моя задача — не прочитать идеальную лекцию. Моя задача — помочь человеку увидеть искусство.
Оставьте первый комментарий