Как всегда по этому случаю, вслед предваряющим обзорам-аннотациям Сергея Элькина, оставляю за собой нишу-жанр последующих впечалений – пусть, по непреложности графика просмотров и требованиям пред-премьерного формата отзывов, выборочно беглых, но тем, может быть, и оправданных.
Как всегда же, в широкого выбора фестивальных программах соседствуют черезполосицей европейский-мировой фестивальный артхаус как первого, так и второго эшелона и не обязательно первой ночи, со свежими американскими полу-арт-блокбастерами и, отчасти или почти вполне, независимыми проектами. Взглянем на некоторые из тех и других – под некоторым особым ракурсом, не то чтобы сквозной темы (каковую соблазняешься то и дело вычитывать из разношерстного, по определению, каталога), а, скорее, проступающих общих черт замысла-построения, оборачивающихся загвоздками-задачами восприятия.
Самое интересное и значимое в обреченной на зрительское внимание “Дикой лошади” (так усеченно уже принято переводится Wild Horse Nine, режиссер Мартин Макдонах, США, Чили, Великобритания), конечно же, этакий бенефис Джона Малковича в заглавной роли – вполне блестящий, что и говорить, а уж что именно в этом выказывается больше: техничная виртуозность или прозрение бездн человеческой натуры – каждый может решить для себя. Меня же занимает еще и другое: от Малковича, в центре кадра или на переферии, глаз не оторвать, да, но больше и не на ком остановить, он напрочь переигрывает всех, классом не вышли или общим решением приговорены. За исключением разве что маленького эпизода, дистанционного дуэта в телефонной перекличке с Томом Уэйтсом, тут вот на равных. Ну, с дикой лошадью, лицом к морде – как и собаку на сцене, известное дело, не переиграешь дикою мать-природу, какой бы дикий характер собой ни рисуй. Как и, скажем, идолов острова Пасхи – именно здесь вся история и разыгрывается, сюда отпустили-сослали задичавшего по-своему ветерана, как говорится, плаща и кинжала, проговариваться или сводить счеты с собой, жизнью или миром. История же собственно с большой-настоящей буквы тем временем разворачивается как бы за кадром, сводя его в фокус, если знаем-помним и потрудимся достроить-наполнить: эти почти пародийные, почти макабрические ЦРУ-шники на самом-то деле готовят приснопамятный чилийский переворот, не больше, не меньше. Такой вот исторический экскурс, своевременный по параллелям. Даже если в не доведенном чуток, на мой вкус, до полного макабра, хоть бы тарантиновского образца, и тем до изломанного в цинизме катарсиса, может быть. Как бы то ни было – фон может, или должен, рулить; выступать на авансцену из тени.
В “Отечестве” (Fatherland, реж. Павел Павликовский, Польша, Германия, Франция, Италия), напротив того, подчеркнуто сдержанной, как бы нейтралисткой, повидимости, хронике поездки Томаса Манна в Германию 1949 года, кажется, просто заранее предполагается, что фон мы не проскочим вниманием, все из него возьмем и достроим. Даже больше, чем из редких внешних обострений действия, будь то трудные разговоры, никак не могущие разродиться настоящей дискуссией, утопленой в паузах и фигурах умолчанья, или даже в пощечинах прежде близким. Или даже – нам-то до смеха или слез понятным-знакомым знаков советчины, хоть бы той самой краснознаменно-хоровой ‘Березоньки’ в восточной оккупационной зоне. Убедительна ли эта принципиальная недоговоренность (может быть, по-своему подсвеченная единственным эпизодом как бы прямого жеста: Клаус Манн в предсмертном звонке сестре – тоже сдержанно-страстном соло Августа Диля) – что называется, в глазах смотрящего. Но для нас-то, опять же, здесь и сейчас, должно по необходимости и рифмоваться с образом-идей-миражом другого ‘отечества-после-войны’, и необходимостью, пусть даже умозрительной, соотносить и соотноситься с историческим ли знанием или проживанием дня сегодняшнего.
В фильме “Немного света” (A Bit of Light, реж. Али Асгари, Иран, Швейцария, Италия, Канада, Турция) это сегодня, чуть ли не репортажной актуальности, присутствует неумолимо, почти не явлено прямо на экране, но явственно проступает сквозь. Тегеранский врач, открывший двери своей клиники раненым демонстрантам, выброшен и из клиники, и как будто из жизни вообще, и надо решать, как жить и жить ли дальше. В несуетной череде как-будто будничных дел-решений – все подспудное напряжение. Обязательства перед ближними и подопечными и перед собой. Аресты, мучения, страхи – за кадром, но кадр наполняют. Есть еще, для перспективы, и некий ход ‘кадра в кадре’, двойной рамки своего рода: спектакль – подпольного театрика, понятное дело – как бы отстраняющий те же, по сути, коллизии, подставляющий зеркало, возможно, врачующее по-своему; да вот беда – те же ближние-ближних и играют-ставят, а значит и рискуют, и проживают не понарошку. До полной ли гибели сверьез, по слову поэта – им и нам знать не дано, в моменте и месте. Остается только честно вглядываться во всю глубину сцены и экрана, не пропуская ни крупного, ни общего плана или даже их не различая.
Оставьте первый комментарий