Общий заголовок ставлю по заведенному порядку, чтобы не сбиться, напоминая о нумерации-хронологии этого замечательного, как ни крути и ни привыкай, события в нашей театральной, если не шире, культурной жизни, в возрождение-развитие которого из ранних инкарнаций трудно было поверить и трудно же было предсказать такой разгон и – тьфу-тьфу – постоянство: международного фестиваля театра кукол (напомню еще, повторяяя как мантру: в широком-свободном его понимании и вариациях).
И вот снова, по заведенному же, в крещенские морозы уже и 2026 года, снова и не менее, как оказывается, тревожного, отогреваемся и, может быть, отрешаемся на врем, в теаральных залах и/или в фантазийных мирах.
Один из таковых – говоря вкратце пока о нескольких спектаклях, отыгранных-увиденных за первые фестивальные дни – ждал как раз на открытии, в работе норвежско-нью-йоркского, как заявлено, коллектива Wakka Wakka: «Мертвый как Додо» (Dead as a Dodo). В просторной сценической коробке старого-славного зала Studebaker (тоже уже традиционного места открытия и не только) голография и прочая свето-техника – нематериальной, как уже привычно, сценографиией – рисует-строит, почти сполохами полярного сияния как будто пещерные пространства: что и уместно, ибо мир это загробный, во всей своей красе, не очень чтобы мрачной, впрочем, по-своему даже уютной, по мере обживания персонажами – натурально, скелетами. Их главных двое: мальчик и птица – могло бы так и называться, по образцу. Происходит всякое разное: битвы за кости – основное сокровище этих мест – с сильными сего мира, его королем-принцесой и присными; и бегство, и проход-пролет по иным кругам своей преисподней, наверх-наверх… к новой жизни, как ни странно, или же к полному растворению по пути. Этой сюжетики же помимо – не то чтобы прямо детской, но несколько наивно-прямоватой – есть еще и смыслы, и действие самой формы-техники. Известное дело, такое действо идет в черном кабинете (напомню, как положено: кукловоды утоплены в черном фоне, куклы-скелетики живут-играют в световой дорожке кинжальных боковых прожекторов), осложненном-наполненном еще и прочими эффектами, до флюоресценции, как представляется. Но вот парадокс, и весьма богатый метофорическим приращением: по сюжетной коллизии, наш бедный мальчик должен как бы умереть вторично и до конца – кости истончаются и по частям исчезают… то есть как же это можно будет представить в зримом-зрелищном действии? – а вот пожалуй что пунктирным свечением, еще одним люминицентным эффектом. Друг его птица, напротив, будет постепенно воплощаться, буквально, от перьев до всей плотской сущности в хэппи-энде. Такие и иные, даже более традиционные блестки кукольной фантазии и игры, плюс пусть и странноватый, недаром что загробный, юмор, и театральная бравада местами – и делают все дело, и дарят тепло радостного удивления.
Иной экскурс в историю животного мира – то есть, скорее даже в историю естествознания или апроприации идей-артефактов в культурные эпохи – в спектакле «Rhynoceron» (да-да, Носорог, в такой вот, исторически мотовированной орфографии), усилиями некоей молодой чикагской команды, где участники, насколько можно судить, зачастую, если не все-всегда, и актеры-кукловоды, и мастера кукол и всего прочего, в воркшопах-лабораториях лепивших и замысел, и оснастку, и самих себя. И напридумали-наизобретали прорву разного, функционального и выразительного: от шкафчиков-ширм и раскладок с текстами или картинками разных стилей и стилизаций, и масок всех пошибов и применений, до, наконец, почти гиганской фигуры главного фигуранта – его ведет изнутри, на себе практически, один человек (само по себе удивительно технически), разве что носорожий галоп оживляется скопом. И в фигурантах иных, мелькающих в разных личинах, кого только нет, от Плиния-старшего, вроде бы, до папы римского, из Медичей, и до Дюрера, например – через них видим историю открытия-восприятия экзотического монстра, а на самом деле – скорее натур-философии, в концептах и предрассудках, в социо-культурном бытовании. Такой вот нарратив, отыгранный при том с веселым азартом и даже лихостью, под аккомпанемент вживую своего человека-оркестра, с ксилофоном, гармоникой и прочим. Да и сама изобретательность завидна, даже если кажется слегка избыточной; ну да честной щедрости в рот не глядят.
А еще были экскурсы в дихотомию куколок и кукол, dolls/puppets, например, в биографии афроамериканской собирательницы коллекции-музея – в спектакле «Гарлемский дворец кукол» (The Harlem Doll Palace – Alva Puppet Theater), как бы док-драма, но не без любопытных парадоксов-переходов одних ‘кукол’ в другие. Или на ином уровне, и скорее через коллизии актера-манекена, в ибсеновском «Кукольном доме» (Doll’s House). И еще, и еще. Подробней к этому и к другим предстоящим спектаклям надеюсь вернуться в следующий раз.
