3 января 2026 года умерла музыкант и педагог Алла Дехтяр. Она сочиняла музыку, писала стихи и рассказы, воспитала двух замечательных дочерей. Алла была яркой, неординарной личностью, в ее орбиту всегда попадало все самое талантливое, что было в мире культуры.
Я живу в Чикаго с 2001 года. Почти сразу я познакомился с Аллой и узнал, что в городе есть такое культурное явление — Чикагский литературный салон Аллы Дехтяр. За это время я не пропустил, кажется, ни одного гостя Салона. Кого только у нас не было: поэты и писатели, художники, режиссеры, музыканты, композитор, политический деятель, оперная певица, кинокритик, оперный критик… Дмитрий Пригов, Андрей Битов, Татьяна и Иван Толстые, Юрий Рост, Юрий Норштейн, Мария Степанова, Владимир Войнович, Александр Гиндин, Валерий Попов, Андрей Загданский, Андрей Хржановский, Михаил Шишкин, Лев Рубинштейн, Валерий Белякович, Бахыт Кенжеев, Вера Павлова, Полина Осетинская, Владимир Кара-Мурза, Дмитрий Быков, Антон Долин, Илья Демуцкий, Алиса Колосова, Вадим Журавлев… Некоторые приезжали по несколько раз, как Аллины любимцы Владимир Гандельсман, Сергей Гандлевский, Александр Генис. Благодаря безупречному вкусу Аллы нам, чикагцам, посчастливилось с ними познакомиться. Я всегда был благодарен Алле. За то, что пригласила гостя в Чикаго; за то, что предложила взять у него интервью.
Алла родилась в Латвии, до пятнадцати лет жила в Литве, потом переехала в Питер. После окончания консерватории преподавала в музыкальной школе, сочиняла музыку. О том, как в ее жизни появился Салон, Алла рассказала мне много лет назад.
Мы снимали маленькую комнатку на Лиговке, туда все время приходили люди. В один прекрасный момент кто-то стал читать стихи, потом в комнате стало тесно… Тогда еще телефонов почти ни у кого не было. Говорили друг другу: “Приходи завтра. Будет Олежка Григорьев”. Сначала чтения были в квартире моей подруги — роскошной (в отличие от моей), двухкомнатной. Потом мы перебрались на чердак к художнице Нине. Мне тогда уже было двадцать четыре, я была молодой нахалкой. В одну субботу выступает Курехин, в следующую — читает Ерофеев или приехавший из Москвы Сорокин, дальше — новую маленькую оперу исполняет Десятников… Сегодня мы понимаем, какие это люди. А тогда они все были молодыми ребятами… Каждую субботу все знали, что могли придти на чердак, и там что-то происходило. В один прекрасный момент (кажется, в году 1982) позвонил человек, назвался лейтенантом Комитета госбезопасности и сказал, что нужно поговорить. Он оказался невероятно осведомленным. Сказал: “Вот когда у вас читал тот-то — тот-то, был консул Италии в России. А с кем он разговаривал?” У меня на это был уже готовый ответ: “Я — хозяйка, должна усадить людей…”. Он сказал, чтобы я никому не рассказывала о нашем разговоре. Смешно, правда? Я добежала до ближайшего автомата и стала немедленно рассказывать о нашем разговоре… Чердак закончился довольно печально. Намечался вечер Кривулина. Собрались люди, Витя опаздывал. Потом кто-то сказал, что возле дома стоят “добры молодцы” и Витю не пускают. Ему сказали, чтобы он шел домой, если не хочет поехать туда, куда они ему скажут… Потом мы стали снова встречаться в квартире моей подруги. Потом я родила Полю, и вся светская жизнь закончилась. Мне стало дико интересно воспитывать ребенка.
Вы предполагали, что в Чикаго последует продолжение?
Да вы что! Недели за две до моего отъезда приехал Ерофеев. Вечером мы ехали с ним на такси к Московскому вокзалу. И вдруг он сказал, как бы продолжая свою внутреннюю мысль: “…Все фигня. Ты выживешь. А вот с этим-то всем что делать?” Я даже не поняла, о чем он. “Я про вечера, чтения…” Я говорю: “Витя, о чем ты говоришь! Я уезжаю на другую планету.” — “Значит так. Я тебе даю пять лет. Через пять лет надо все это продолжать.” На самом деле “на подготовку” ушло не пять лет, а десять. В 1994 году мне позвонила моя знакомая, профессор Индианского университета, и сказала, что приезжает Сережа Гандлевский: “Как бы ему устроить вечер?” Выступление Гандлевского было первым, устроенным мною в Чикаго. Я устроила ему два выступления в двух разных домах. В каждом было по сорок человек… Мне очень хотелось, чтобы мои дети слышали хорошую русскую речь, чтобы они знали хороших людей, чтобы у них появились свои друзья. Как-то в подарок с приехавшим во второй раз Гандлевским Гриша Чхартишвили передал одну из своих первых акунинских книжечек. На обложке было написано: “Полине и Соне”. Гриша потом объяснил: “Зачем вам посвящения от автора массовой литературы? Пускай девочки читают”… Мне нравятся мои нерыночные рыночные отношения. На пороге стоит моя дочка с “гробиком”: сначала Полина, теперь — Сонечка. Туда складываются все деньги. Потом они перекладываются в конверт и отдаются гостю… Для меня очень важен ритуал. Стульчики, “гробик” у входа, закуски в перерыве… Когда я спустя пятнадцать лет приехала в Питер, там обрадовались, что вечера продолжаются. Приехала в Москву, позвонила Ерофееву, сказала: “Знаешь, Витя, мне все-таки удалось продолжить наше дело”. Я не получила никакого восторга в ответ, потому что он уже знал об этом…
Последние годы Алла много болела. Падения, переломы, больницы… О своих приключениях рассказывала с присущим ей чувством юмора: ярко, образно. Она любила ЖИЗНЬ во всех ее проявлениях. В чем-то была категорична, иногда — чересчур. Если уж любила, то без памяти; а если кого невзлюбит — живого места не оставит…
Алла родилась 12 апреля (в День космонавтики, о чем она постоянно шутила). В этот день она делала подарки не только себе, но и нам, приглашая в Салон любимых гостей. Помню, на шестидесятилетие в 2018 году были друзья-музыканты из бразильского трио “АМАДА” — Ана Мунтиану, Люсиано Антони, Луиз Эверлинг. Весь вечер они играли bossa nova, а мы, по словам Аллы, “общались и радовались”.
Последний раз я встречался с Аллой осенью на “Медее” Керубини в Лирик-опере. Мы дружно восхитились Сондрой Радвановски, но поговорить не успели — договорились встретиться после нашей ноябрьской парижской недели. На новогоднее поздравление она не ответила. Попала в больницу, из которой уже не вышла.
После пандемии у нас сохранилась традиция встречаться у компьютера, чаевничать, обсуждать последние новости, сплетничать. У меня сохранились ее сообщения со словами: “Давайте чаевничать и болтать”. Ей нельзя было есть сладкое, но она всегда интересовалась, что у нас на столе: “Показывайте, какая у вас там булочка…”.
Иногда я с ней спорил. Порой споры были на повышенных тонах. Никогда не обижался на нее. На нее невозможно было обижаться…
Мы недоговорили с ней. Хочется обсудить очень многое: концерты в Симфоническом центре (дирижеров, солистов, наш любимый Чикагский симфонический), оперы (как же без них), театральные премьеры (в основном, она их ругала, но всегда была в курсе). Интересно, как бы она отреагировала на новогодний концерт Венского филармонического оркестра (наверняка бы посмотрела), что бы сказала по поводу последних политических новостей (я уже представляю)… Очень больно сознавать, что ее больше нет с нами. Хочется верить, что она в окружении друзей — с Приговым, Войновичем, Рубинштейном… Хочется верить, что они там болтают, шутят, смеются…
Мне будет не хватать вас, Алла. Спасибо за то, что были в моей жизни. Светлая память.
Оставьте первый комментарий